Давид Рикардо: первый лево-либеральный экономист. 2 часть

Понедельник, 15. Май 2017

Первая часть тут. Давид Рикардо буквально за десять лет совершил огромный эволюционный рывок: от еврейского биржевого спекулянта до политэкономиста и морализатора. Он первым, ещё в начале XIX века, привнёс в политику элементы одновременно классового сознания и личной свободы. В начале 1920-х годов экономист Успенский написал довольно объективное эссе о Давиде Рикардо...

«Рикардо a priori из своего разума вывел путем дедукции законы, которые впервые бросили сноп света в тёмную груду материала, и превратил собрание попыток и опытов мысли в науку правильных соотношений, опирающихся на вечный базис», — так передаёт свои впечатления Де-Квинси, самый блестящий популяризатор Рикардо и один из наиболее талантливых его учеников. Не менее сильное впечатление произвели «Начала политической экономии» и на других современников Рикардо.

Биржевой делец, самоучка, не получивший ни классического, ни общего образования, едва справлявшийся с трудностями литературного изложения, сразу делается крупнейшим авторитетом в области политической экономии.

Апогей континентальной системы и могущества Наполеона, Отечественная война, походы 1813 г. и поражение Наполеона, война с Соединенными Штатами, Эльба и Ватерлоо, неурожаи и крахи в Англии, стихийные бунты рабочих против введения машин (движение луддитов) — все эти события последовательно приковывают внимание современников. «Долой лэндлордов» — в этом крике концентрируется негодование попавших в водоворот промышленной революции народных масс, когда поземельная аристократия хочет, в 1814 г., путём нового хлебного закона, закрепить надолго голодные цены на хлеб.

Как раз в это время, в начале 1815 года, он выступает с новым памфлетом, на этот раз против лэндлордов. Это – «Опыт о влиянии низкой цены хлеба на прибыль с капитала», в котором он доказывает, что интересы лэндлордов противоположны интересам всего общества, что проектируемые хлебные законы явятся только крупной подачкой в пользу крупных землевладельцев. Попутно Рикардо развивает новую теорию ренты и намечает «закон экономического развития» буржуазного общества.

В 1814 году он купил себе большое поместье, Гаткомб-Парк в Глостершире. Политические и научные интересы всё больше захватывают Рикардо, и он приступает к ликвидации своих биржевых дел, чтобы отдаться целиком научной и общественной деятельности.

После окончания анти-якобинской войны в 1815 году политическое положение коренным образом изменяется. Исчезает необходимость сосредоточивать все силы страны на борьбе с внешним врагом, которая оправдывала диктатуру ториев. Все сильнее растёт оппозиция против парламента лэндлордов. Стихийные бунты рабочих против машин сменяются организованным стачечным движением. Рабочий класс начинает упорную борьбу за свободу собраний и союзов. Революционные общества спенсеанцев распространяются и укрепляются всё больше среди рабочих. Роберт Оуэн выступает со своим новым планом преобразования всего общества. Вильям Коббетт, типичный представитель мелко-буржуазного радикализма, превращает свой орган в первую дешёвую политическую газету, приобретающую громадную популярность. Гон, Карлейль и другие «неизвестные люди без положения» отстаивают бесстрашно свободу совести и печати. Движение в пользу парламентской реформы, организуемое и поддерживаемое целой сетью специальных клубов, всё больше усиливается. Вооруженные демонстрации, столкновения с полицией, процессы Гона и Вулера следуют друг за другом. А правительство отвечает усиленными репрессиями: оно приостанавливает действие Habeas Corpus Act’a, производит массовые аресты, вешает десятки рабочих, развивает в самых широких размерах провокацию и возводит её в систему, послужившую образцом для континента.

И, как всегда в таких случаях, рядом с более или менее «бестактными» борцами за свободу возникает умеренная партия, отстаивающая — без всяких эксцессов, с соблюдением «такта» и обычных «дипломатических» приёмов и унижений — необходимые реформы в области политического, уголовного и гражданского законодательства. Эта партия «философских радикалов», в которую вошли крайние левые элементы вигов, завоевываёт всё большее влияние и служит ферментом, при помощи которого старые партии вигов и ториев, определявшие своей борьбой всю политическую жизнь Англии XVIII и начала XIX столетия, превратились в современных консерваторов и либералов. Главными руководителями «философских радикалов» являются Бентам и Джемс Милль, основоположники английского утилитаризма. Их главными практиками являлись Фрэнсис Плэс, богатый портной, усвоивший у своих фешенебельных заказчиков «тонкое обращение» и умевший обрабатывать тех государственных «человечков», от которых «всё зависит», парламентский деятель Джозеф Юм, лидер фритредеров Госкиссон и др.

С этой группой и сближается Рикардо, когда он убедился, что виги не в состоянии, да и не желают осуществить реформы, в которых, по его мнению, нуждалась страна. С Миллем он познакомился ещё в 1811 г., а через его посредство и с Бентамом, но близко сошёлся он только с первым. Если Джемс Милль был верным учеником Бентама в области политических и юридических вопросов, и в этом отношении мог оказать известное влияние на Рикардо, то в экономической области он, наоборот, являлся учеником Рикардо — и к неудовольствию Бентама — совершенно не разделял экономических теорий последнего. Поэтому известные слова Бентама – «я был духовным отцом Милля, а Милль был духовным отцом Рикардо; следовательно, Рикардо мой духовный внук» — можно принять только с оговорками. Вместе с Миллем и Бентамом, Рикардо живо интересовался происходившим тогда спором между различными педагогическими системами (Белля и Ланкастера) и был одним из главных пайщиков хрестоматической школы, которая должна была быть устроена согласно плану Бентама.

В 1816 году, уступая настояниям Милля, Рикардо опубликовал свой «Проект экономического и прочного денежного обращения», а в начале 1817 года свой главный труд «Начала политической экономии», ставшие, по выражению историка английского утилитаризма Лэсли Стефена, «экономической библией утилитаризма».

Ликвидировав окончательно всякие связи с биржей в 1818 г., Рикардо выступает открыто на политическое поприще. Выбранный два раза подряд шерифом, он очень добросовестно выполняет свои новые обязанности. Есть известие, что уже во время выборов 1818 г. среди его друзей возникла мысль о выставлении кандидатуры Рикардо. Джемс Милль, считавший присутствие своего друга в парламенте необходимым, особенно усердно приискивал ему место. Группа радикалов тогда имела в своем распоряжении несколько округов, из категории так наз. гнилых местечек, и старый приятель Рикардо, Шарп, уступил ему своё место. Выбранный от Порталингтона (Ирландия) в 1818 году, Шарп отказывается от места депутата и выставляет свою кандидатуру в Медстоне (неудачно). Рассказывают, что Рикардо никогда не видел своих избирателей, которых насчитывалось всего 12 человек. Рассказывают также, что Рикардо должен был, в вознаграждение за выбор, ссудить лорду Порталингтону без процентов, но очень большую сумму. Кеннан утверждает, что Рикардо был выбран 20 февраля 1819 года, но первый раз его имя упоминается в парламентских отчётах только 2 марта 1823 г.

«Хотя Рикардо пробыл в парламенте только 4 года, — говорит Тойнби, — он, несмотря на это, произвёл полную революцию во взглядах на экономические вопросы». На первых порах, однако, Рикардо чувствовал себя очень неловко в Палате Общин. «Я боюсь, — писал он Мак-Куллоху, — что принесу мало пользы. Два раза я пытался говорить, но сильно волновался при этом. И я боюсь, что никогда не справлюсь со страхом, который овладевает мной, когда я слышу звуки собственного голоса». Но он освоился с новой обстановкой гораздо скорее, чем ожидал. Уже 24 мая 1819 г., когда обсуждался вопрос о возобновлении платежей английским банком и со всех сторон раздавались крики, призывавшие Рикардо говорить, он произнес большую речь, которую и закончил при всеобщих аплодисментах.

С тех пор он принимает самое деятельное участие в работах комиссий и в парламентских прениях: в течение своей недолгой парламентской деятельности он произнес 126 речей и принимал участие в голосовании 237 раз. Рикардо не был крупным парламентским оратором, но даром устной речи он владел гораздо лучше, чем даром письменного изложения.

Рикардо, конечно, выступал главным образом по вопросам экономическим и финансовым, в которых его научная репутация обеспечивала ему наибольший авторитет. Критика бюджета, вопросы денежного обращения, протекционизм промышленный и аграрный, колониальная политика, законы о бедных, законы против коалиций и т.д. — во всех этих вопросах Рикардо проповедовал принципы свободной торговли, последовательно отстаивая общие интересы всего буржуазного общества против эгоистических вожделений той или иной части имущих классов. Как для промышленников, так и для лэндлордов он являлся ультра-радикалом и «мечтателем». Допуская податное обложение, как неизбежное зло, он настаивал на покрытии всех военных расходов не путём военных займов, а посредством налогов, и горячо отстаивал свой любимый проект погашения государственного долга путем однократного обложения имущих классов.

Но Рикардо не ограничивался только выступлениями по экономическим вопросам. Почти также часто выступал он с политическими речами. Каждый раз, когда речь шла о защите политической свободы и религиозной терпимости, он протестовал самым энергичным образом против реакционной политики торийского правительства. На желание ввести в «разумные пределы» основные права политической свободы, он смотрел, как на «пустой фарс». По его мнению, всякие злоупотребления ими «против хороших нравов» вполне уравновешиваются их необходимостью для полного осуществления принципов политической свободы.

Год его вступления в Палату Общин был годом, когда торийская реакция достигла своего апогея. Но это был и год большого революционного возбуждения, особенно в северной промышленной Англии. Колоссальная демонстрация в Манчестере, в августе 1819 г. кончилась знаменитой кровавой баней на Петровом поле, где регулярные войска одержали «блестящую победу» над безоружным народом.

Министерство приветствовало и наградило новых победителей. В Палату Общин оно внесло шесть актов, уничтожавших свободу собраний, демонстраций, печати и вводивших фактически военное положение. Рикардо принадлежал к тому меньшинству, которое голосовало против этих мер.

«Я смотрю на них, — писал Рикардо своему более консервативному другу, Троуэру, — как на серьёзное нарушение наших свобод, и отвергаю их, потому что, по моему мнению, они не только не устранят причины недовольства, но, наоборот, усилят его. Народ жалуется, что он не имеет должного влияния на образование правительства, а его лишают и того, что он уже в действительности имел». «Конечно, — пишет он в другом письме, — право собраний может сопровождаться иногда неудобствами, но я не думаю, чтобы с ними можно было бороться, как вы это предлагаете, не превращая этого права в простой нуль. Правительство свободно лишь постольку, поскольку народ может свергнуть его. И какие гарантии свободы имелись бы, если бы дозволены были только приходские собрания… Страх перед восстанием, страх перед народом, соединяющимся для общего действия, представляет наиболее крупную сдержку для всяких правительств».

Рикардо оказался прав. Революционное возбуждение продолжало расти. В 1820 г. раскрыт был заговор Тестльвуда. Фабричные рабочие вооружались и готовились к восстанию. В Шотландии дело опять дошло до побоища, но в новом сражении при Боннимюир (около Глазго) рабочие оказали солдатам отчаянное сопротивление. Дело закончилось новыми виселицами.

В том же 1820 г. правительство имело случай убедиться, до какой степени дошло оппозиционное настроение широких масс. После смерти Георга III на престол взошел сын его, Георг IV, одно из самых отвратительных существ, когда-либо сидевших на английском троне.

Рикардо горячо отстаивал реформу варварского английского законодательства и был противником смертной казни, которой тогда по закону наказывались более 200 преступлений, в том числе и кражи в размере 5 шиллингов в лавке и 40 — в доме!

В области парламентской реформы Рикардо высказывался за трехлетний законодательный период для Палаты Общин, за расширение избирательного права на всех квартиронанимателей, как переходную меру ко всеобщему избирательному праву, и тайное голосование. Он очень остроумно высмеивал «богатых алармистов, напуганных французской революцией, для которых демократические свободы тожественны с нападением на их собственность». Он говорил, что «монархия и олигархия боятся только общественного мнения и силы народа», что, «только вызывая страх у тех, что сидят внутри палаты, народ оказывает воздействие на правительство».

Рикардо подвергает тщательному анализу все доводы противников парламентской реформы. «Расширяя избирательное право – так формулирует он один из главных аргументов — вы открываете двери анархии, ибо главная масса народа заинтересована или полагает, что заинтересована в равном распределении имуществ и выбирала бы только таких демагогов, которые поддерживают в народных массах надежду, что такой раздел действительно совершится». И он решительно отвергает этот аргумент, пока ему не будет доказано, что страна действительно преуспевает при существующей политической организации.

«Для чего мы ввели в употребление паровые машины? Можно было бы доказать, что наши мануфактуры процветали и без них. Почему бы не удовлетвориться тем, что было достаточно хорошо? Но нет ничего, что было бы достаточно хорошо, если мы можем достигнуть лучшего. Это ложное мнение, которое могут защищать только невежды или нежелающие понять и которое уже не может ввести нас в заблуждение. Далее, что значит безупречная нравственность и хорошее образование тех, кто выбирает Палату Общин? Скажите мне, в чем состоят их интересы, и я скажу вам, какие меры они будут защищать».

Рикардо, как мы видим, знал уже прекрасно, что мнения людей определяются их интересами. Но он знал также, что, при известных условиях, люди бывают вынуждены высказывать мнения, не соответствующие их интересам. Именно поэтому он является таким убежденным и горячим защитником тайного голосования.

«Говорить человеку, что он может подать голос за А или Б, когда вы знаете, что он находится в такой зависимости от А или друзей А, при которой голосование за Б повело бы его к разорению, значит издеваться над ним самым жестоким образом». Характерно, что Рикардо защищает тайное голосование не в силу принципиальных соображений и подчёркивает, что сами по себе тайное или явное голосования оба одинаково безразличны: все зависит от условий времени и места, делающих в одном случае более целесообразным тайное, в другом — явное голосование.
Более близкое знакомство с лидерами различных политических партий в Палате Общин заставило Рикардо, резко выступавшего против господствующей партии, порвать также и с официальной оппозицией его величества, с вигами.

«Хотя я далеко не могу согласиться со всеми взглядами Коббета, но я уже давно убедился — пишет он МакКуллоху, — что гарантии хорошего правительства лежат в самих учреждениях и в тех силах, под влиянием которых действуют управляющие нами, а не в большей или меньшей добродетели наших правителей. Поведение двух различных групп людей, воспитанных почти одинаковым образом, действующих в силу одинаковых задержек и имеющих одинаковые цели, поскольку речь идет об их личных интересах, не может быть существенно различным».
Это материалистическое объяснение политики вигов, которые принадлежали, как и тори, по своему социальному происхождению к той же английской земельной аристократии, и зачастую более родовитой. Рикардо подкрепляет указанием и на другое обстоятельство, которое мешало вигам серьезно заняться вопросом о парламентской реформе.

«Лорд Грей, Лорд Голланд и многие другие виги недавно на митингах говорили кое-что о реформе представительства, но я боюсь, что, если они станут у власти, они вряд ли предложат или проведут такую реформу, которая удовлетворила бы истинных друзей свободы. Партия вигов владеет сама большим количеством гнилых местечек, но с чем они менее всего захотят расстаться, так это с тем влиянием, которым они пользуются над избирателями, как крупные землевладельцы или просто капиталисты. Они не согласятся предоставить реальный и свободный выбор народу или той его части, интересы которой тождественны с интересами целого».

В 1823 году в Палату Общин внесена была петиция об освобождении из тюрьмы одного из самых неукротимых радикалов того времени, Ричарда Карлиля и его жены. Сын сапожника и сам по ремеслу жестянщик, он становится последователем Томаса Пэна — теоретика народовластия и критика библии. С тех пор Карлиль посвящает свою жизнь печатной пропаганде республиканских и анти-религиозных идей. Он и его жена печатают и распространяют, не останавливаясь ни перед какими жертвами и преследованиями, различные памфлеты и периодические издания. В 1819 году за статью в издаваемом им журнале «Республиканец» Карлиль был приговорен к 3 годам тюрьмы и большому денежному штрафу. В 1821 году жена его Анна, продолжавшая издание «Республиканца», тоже была арестована и осуждена на 2 года тюремного заключения. Когда Карлиль отсидел свои три года, он отказался платить наложенный на него штраф и остался в тюрьме.

В своей речи Рикардо, к великому негодованию всех ханжей и лицемеров в Палате Общин и вне её, доказывает, что можно отрицать присягу и религию и в то же время быть верным и беззаветным служителем общества.

«Лично я твердо верю в то, что человек может очень честно относиться ко всем общественным делам, ко всем обязанностям, налагаемым на него обществом, членом которого он является, и не верить в будущую жизнь. Я вполне признаю, что религия представляет сильнейший источник обязательств, но я отрицаю, что она единственный источник».

В виде примера Рикардо ссылается на Оуэна, который тогда уже окончательно испортил свою репутацию, объявив войну частной собственности, семье и религии.

Рикардо прекрасно понимал связь, которая существовала между «безбожием» Оуэна и всем его миросозерцанием. «Оуэн полагает, — говорит он, — что характер человека создается не им самим, а окружающей средой, и если кто-нибудь совершает то, что люди называют порочным поступком, то в этом нужно видеть несчастье и постигнутый им человек не может служить объектом наказания. Этот взгляд составляет часть учения Оуэна, а человек, который держится такого взгляда, не может приписывать Всемогущему существу стремления наказывать тех, кто, по этой теории, не ответственен за свои поступки».

И вне стен парламента Рикардо развивает очень энергичную работу. Он выступает на митингах и собраниях, отстаивая свои новые политические и экономические взгляды. Так, на митинге, происходившем в Free mason’s Hall 26 июня 1819 года, он был выбран членом комитета для рассмотрения плана Оуэна. Как видно не только из парламентских речей, но в особенности из его переписки с Троуэром и Мак-Куллохом, он с этого времени все больше сближается с крайней оппозицией и становится — к вящему неудовольствию своих друзей-утилитаристов — всё более радикальным в социально-экономических вопросах. Он все лучше отзывается об Оуэне и все мягче относится к Коббету, который ещё в 1814 году честил Рикардо «крещёным жидом» и «биржевиком».

Изменив свои взгляды по вопросу о влиянии машин на положение рабочего класса — в значительной степени под влиянием Оуэна, — Рикардо, в 3-ем издании «Начал политической экономии», честно и открыто, несмотря на протесты таких своих учеников, как Мак-Куллох, заявляет о своей ошибке и затем уже в парламентских речах защищает «предрассудки рабочего класса против машин».

Когда по инициативе известного экономиста, автора классической истории цен, Томаса Тука и самого Рикардо, был основан в 1821 году клуб экономистов, оказывавший большое влияние на направление экономической политики, Рикардо, кроме вопросов, связанных с теорией стоимости, особенно настойчиво возбуждал вопрос о влиянии машин на положение рабочего класса.

Напряжённая деятельность в Палате Общин надорвала силы Рикардо, который никогда не отличался крепким здоровьем. Хотя он в 1822 г. совершил для отдыха путешествие на континент — он посетил Голландию, Рейнскую провинцию, Франкфурт, Швейцарию и северную Италию, Лион и Париж — Рикардо всё же едва справлялся с утомительной работой в различного рода комиссиях. В сессию 4 февраля — 19 июля 1822 года он выступает около 40 раз.

В разгар этой политической и научной работы — Рикардо работал тогда над «планом учреждения национального банка» — он простудился, и его старая болезнь в ухе, несмотря на прокол образовавшегося нарыва, кончилась воспалением мозга. После нескольких дней мучительной агонии Рикардо скончался на 52 году, 11 сентября 1823 года.

«Рикардо пришлось самому составить себе состояние, он должен был сам воспитать свой ум и сам руководил своим образованием, — так писал в Morning Chronicle сейчас же после смерти Рикардо, самый близкий друг его Джемс Милль. — Он дал много доказательств, что он интересовался не только политической экономией, но и наукой политики в самом широком смысле этого слова. Вспомним только его отчетливое изложение основ хорошего правительства, его бесстрашную и достопамятную декларацию в защиту неограниченной свободы мысли и свободы речи в области религиозных вопросов, энергию и настойчивость, с которой он защищал свои взгляды на эти предметы». И эту же готовность выступить на защиту «великих интересов свободы или религиозной терпимости» — отмечает Де Квинси, когда он, сейчас же после смерти Рикардо, указал на его крупные научные заслуги.

Как и младший его современник, Монтефиорэ, он был, вопреки утверждениям некоторых его «христианских» противников, большим филантропом и скуповатый, поскольку речь шла о ненужных тратах, охотно давал деньги на различные благотворительные и просветительные учреждения.

«Есть экономисты фаталисты, — пишет Маркс в «Нищете философии», — которые так же индифферентны в своей теории к тому, что они называют неудобствами буржуазного производства, как сами буржуа нечувствительны на практике к страданиям пролетариев, с помощью которых они приобретают свои богатства. Эта фаталистическая школа имеет своих классиков и своих романтиков. Классики — как, напр., Адам Смит и Рикардо — являются представителями того периода развития буржуазии, когда она, находясь ещё в борьбе с остатками феодального общества, стремилась лишь очистить экономические отношения от этих феодальных пятен, развить производительные силы, придать новый размах промышленности и торговле. В их глазах нищета является лишь болезнью, сопровождающею всякое рождение как в природе, так и в промышленности».

Эта характеристика верна по отношению к Рикардо до 1819 года. До этого времени и пролетариат, говоря словами Маркса, принимавший участие в борьбе с остатками феодального общества, сам смотрел на свои бедствия в этом периоде как на преходящие, только случайные. С 1819 года, после кровавой бани в Манчестере, начинается новая эпоха в борьбе английского пролетариата. Одновременно наступает и эпоха перелома в умственном развитии Рикардо. Она уже нашла свое отражение в 3-м издании «Начал политической экономии», вышедшем в 1821 году, но ещё больше в его переписке и парламентских речах на экономические темы.

Преждевременная смерть застигла Рикардо в тот самый момент, когда он уже начал приходить к мысли, что отношения производства, в пределах которых совершается развитие буржуазии, далеко не отличаются единообразием и простотой, что развитие производительных сил в этих отношениях сопровождается ненужными страданиями, которых можно было бы избежать при других условиях, что нищета в этом обществе является не преходящим явлением, а, наоборот, что при тех же отношениях, при которых производится богатство буржуазии, производится и нищета пролетариата.

Источник

Добавиться в друзья можно вот тут

Понравился пост? Расскажите о нём друзьям, нажав на кнопочку ниже:

http://perfume007.livejournal.com/127742.html

хорошоплохо (никто еще не проголосовал)
Loading...Loading...

Leave a Reply